Вечные спутники.

Толстой говорил, что Чехов это Пушкин в прозе, а Корней Чуковский называл его самым скрытным и самым непрочитанным русским писателем. Серов свой портретный набросок Чехова счёл неудачным, потому что он был абсолютно неуловим. Подтверждал это и Куприн: «лицо Чехова — прекрасное, тонкое, самое одухотворённое из всех, что встречались мне, никогда не могла уловить фотография и не понял, и не прочувствовал ни один художник».

Где сила

Мемуаристы подчёркивают его скромность и добрые глаза. Называют даже воплощением доброты. При этом в чеховских текстах неумолимо сквозит беспощадность к человеку. Кому ещё в своём творчестве удалось так безжалостно высветить потаённые закоулки нашего нутра? Экзистенциалист Лев Шестов, дождавшись ухода Чехова, характеризует его художником «хмурых людей», унылой безнадёги и тоски, а удел чеховских героев — «упасть на пол и колотиться головой о стену». В переписке зимой 1894-го о пьесе «Иванов» с Сувориным, на вопрос: «Что должен желать теперь русский человек?», Чехов ответил: «Ему нужны желания, темперамент. Надоело кисляйство». Жаль, что в часто цитируемом высказывании Чехова: «Не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже когда она страдает и жалуется, ибо её притеснители выходят из её же недр», опускают важное продолжение: «Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям — интеллигенты они или мужики — в них сила, хотя их и мало».

Ценивший в Чехове «отсутствие патетики, обнажённой идеи — даже мысль утаена в столь ясном изложении, что может и мыслью не показаться, пока не вырастешь, чтобы её воспринять», Андрей Битов писал: «Проповедь его проста: будьте порядочнее и честнее, меньше пейте и лучше работайте, берегите лес и почву…». Ведь во всех аншлагово идущих на сценах мира чеховских пьесах ничего вроде бы не происходит, а у героев рушится жизнь. Он делает очень больно, но будучи доктором лечит и сопереживает. На выпады, что у Чехова нет романа как у Толстого или Достоевского, один из театроведов написал, что его пьесы — это и есть роман — там понимание человека, России, её пространства, климата, судьбы.

О любви братьев по цеху

Борис Зайцев, узревший в Чехове неосознанную религиозность, величает его певцом гуманизма и выводит из «Дяди Вани» главную чеховскую мысль: «Побеждают святые и смиренные». Зайцевская биография Чехова вышла в Париже в 1954-м, а у нас десятилетия спустя. Он воспринимал «Вишнёвый сад» прощальной пьесой расставания, а рассказы «В овраге», «Архиерей» совершенством простоты, дававшимся трудом целой жизни. Иные трактовки в изданной в Англии в 1997-м 850-страничной «Жизни Антона Чехова» Дональда Рейфилда, годами корпевшего в архивах в поисках частных деталей биографии героя. Далеко не все собратья по перу восхищались его личностью и мастерством. Цветаева писала: «Чтение Чехова — вязание в воздухе, без результата — восполнения — связанной полосы». С прохладцей относились к нему Ходасевич, Ахматова, считавшая, что поэзии он противопоказан. Пастернака Чехов восхищал застенчивой честностью, отсутствием поучений и тем, что ясно видел и иллюзии, и их непрочность, и как волновала его жизнь, в которой не осталось иллюзий. Набоков верил, что Чехов будет жить долго: «столько, сколько берёзовые рощи, закаты и страсть к творчеству». Для Пришвина Чехов — «поэт нежнейших прикосновений к страдающей душе человека, яркий представитель русского родного дома, который каждому претенденту на героя может служить проверкой: цвет ты или пустоцвет…» Виктор Астафьев, кстати признавался, что не по одному разу перечитывал его и о нём, но он не давался ему: «Слишком тихий интеллигентный Чехов — не мой писатель». Среди лучших исследований «Поэтика» и «Мир Чехова» Александра Чудакова.

В погоне за зайчиком

Со всеми — независимо от ранга и положения он был одинаков. Отказался от дворянского титула, присвоенного Николаем II и звания почётного академика.

Навещавший уже сильно больного Чехова Бунин отмечает удивительную чистоту комнат ялтинского дома и то, что хозяин очень любил порядок. Он тогда уже «мало ел, мало спал, и как ни слаб бывал порой, ни малейшей поблажки не давал себе в одежде». Облик Чехова близок к мало достижимому идеалу доктора Астрова («в человеке всё должно быть прекрасно: и душа, и одежда, и лицо, и мысли»). Он по-умному обустраивал свои владения и близлежащие территории, открывал школы и больницы, в том же Мелихово выращивал сады, сажал дубы, клёны и сосны. Горький невидимо наблюдал, как однажды Антон Павлович гонялся за солнечным зайчиком: «Я видел, как Чехов, сидя в саду у себя, ловил шляпой солнечный луч и безуспешно пытался надеть его на голову вместе со шляпой. Неудача раздражала ловца, лицо его становилось сердитым, и кончилось тем, что, хлопнув себя шляпой по колену, он резким жестом нахлобучил её, искоса взглянул на небо и пошёл к дому».

«Садиться писать нужно только тогда, когда чувствуешь себя холодным как лёд», — изрёк как-то Чехов, а автору, замахнувшемуся на пьесу, советовал: «не замазывай, не шлифуй, будь неуклюж и дерзок». «Литератор не кондитер и не увеселитель», это «человек, законтрактованный сознанием своего долга и совестью». К собственным текстам был строг, ставя оценки типа: «рухлядь», «белиберда», «дребедень», «канифоль с уксусом». А вот Маяковский думал иначе. Ему нравилось, как опутывая словесной сетью каждый безымянный факт, Чехов вместо десятков предложений выражался кратко и сжато. «Растрёпанная жизнь вырастающих городов, выбросившая новых юрких людей» требовала быстроты. «Рядом с щелчками чеховских фраз витиеватая речь стариков, например, Гоголя, кажется неповоротливым бурсацким косноязычием». Язык Чехова «определёнен, как «здравствуйте», прост, как «дайте стакан чаю». В его рассказах «пробивается спешащий крик грядущего: «Экономия!». После Чехова писатель не имеет права сказать: тем нет, — провозглашает Маяковский, с восторгом цитируя чеховскую басню-авто-шарж: «Шли однажды через мостик / Жирные китайцы. / Впереди их, задрав хвостик, / Поспешали зайцы. / Вдруг китайцы закричали: «Стой, лови! Ах!Ах!» / Зайцы выше хвост задрали / И попрятались в кустах».

Глаз диагноста

Природа и дороги придавали ему сил, вдохновляли. «Наперекор толкам о его безыдейности и равнодушии отправился за тридевять земель к отверженным» — на Сахалин. Поехал корреспондентом «Нового времени», но за свой счёт, взяв кредит у издателя Суворина. Добирался 81 день на перекладных, по «железке», пароходами: через Нижний, Пермь, Тюмень, Томск, Иркутск, по Амуру до Николаевска. «Проплыл я уже по Амуру тысячу вёрст и видел миллион роскошнейших пейзажей, голова кружится от восторга… Осматриваю берега в бинокль и вижу пропасть уток, гусей, гагар, цапель и всяких бестий с длинными носами. Жизнь кипит тут такая, о которой в Европе и понятия не имеют. Хочется навеки тут остаться». Правда, любование ландшафтными видами часто отнимали рассказы попутчиков «о лютой зиме и не менее лютых местных нравах и близость каторги». За три сахалинских месяца (с 23 июля по октябрь 1890-го) провёл первую в этих краях перепись и соцопрос, заполнив 7446 анкетных карточек. Андрей Битов, прилетевший на Сахалин с томиком чеховских путевых заметок поразился его черновыми трудами упорядочивания условий тамошней жизни, с какой смиренностью переписчика Чехов скрупулёзно нотировал сведения о несчастных каторжанах и их потомках. «Чехов понимал в людях. Он смотрел с вниманием диагноста, — пишет Битов. — Если Достоевский — больная совесть наша, то Чехов — действующий наш стыд. Сахалин хранит о Чехове благодарную память: их посетил великий человек!». Здесь два чеховских музея. Тот, что был основан в 1896-м, разграбили японцы, но его восстановили. А напротив второго прекрасный аникушинский памятник молодому 30-летнему тогда Антону Павловичу. Ведь был он по-богатырски высок (под 2 метра!), красавец, модник, джентльмен и говорил звучно.

Про рыбалку и жён

«Утром на жерлицу поймал налима», «ловятся ерши да пескари», «иду покушаться на окуней, голавлей и линей». Обожал удить рыбу и любил повторять: «Многие лучшие произведения русской литературы задуманы за рыбной ловлей». Предпочитал блесну и самодельные удочки. По свидетельству удившего в мелиховских прудах «так и лезших на крючок карасей» писателя Ивана Белоусова, обычно его сопровождали таксы Хина Марковна и Бром Исаич. Иногда брал с собой десятилетнего мальчика Павла Шишкова, чей отец — военный врач дружил с Чеховым. Он вырастет, станет морским инженером, авиаконструктором и выпустит книгу «Я знал Чехова». Там масса интереснейших деталей. По свидетельству Шишкова: «невозможно представить его когда-либо спорящим или несдержанным. И в то же время не помню, чтобы кто-то фамильярничал с ним. Он уходил в себя, делался отрешённым, а спокойствие его голоса, отсутствие пыла в речи сдерживали даже самых агрессивных».

«Он никогда не раскрывал себя, открывая души других. Никогда нельзя было понять, что он думает на самом деле. Всегда мало говорил, поддерживая беседу редкими словами. Ему рассказывали, а он молчал и узнавал о вас всё». Шишков подтверждает это на примере своей матери, ставшей с её сёстрами прообразами «Трёх сестёр». Он слышал и такое высказывание Чехова: «Не женитесь на интересной женщине, она помешает вашей работе». А на вопрос, что делает женщину интересной, ответил: это женщина абсолютно добродетельная, но с небольшой долей порока, не помешает ей и немного еврейской крови» Легко считываемый портрет, правда? Узнав о браке Чехова и Книппер, Бунин воскликнул: «Да это самоубийство! Хуже Сахалина…».

Написанного о Чехове не объять. Меня долго отпугивала невесёлость чеховских сочинений. Предстояло много чего пережить, чтобы величие его дара вытеснило эти страхи. Помогли и откровения тех, кто был с ним лично знаком. Хотя сколько о нём не читай, Чехов остаётся непостижим, не разгадан и говорит о себе сам:

«Отчего оно, это навеки ушедшее, невозвратное время, отчего оно кажется светлее, праздничнее и богаче, чем было на самом деле?» («Архиерей»).

«Зачем на свете такой странный порядок, что жизнь, которая даётся человеку только один раз, проходит без пользы?» («Скрипка Ротшильда»).

«Водка бела, но красит нос и чернит репутацию» («Плоды долгих размышлений»).

«Когда рассветает, сижу в постели, обняв руками колена и пытаюсь познать самого себя. «Познай самого себя» — прекрасный и полезный совет, жаль только древние не догадались указать способ, как пользоваться этим советом», — сожалеет профессор в «Скучной истории».

«Ничего не разберёшь на этом свете!» («Огни»).

Татьяна Ковалёва

Источник: Слово